Лапти
Пятый день несло непроглядной вьюгой. В белом и холодном хуторском доме стоял бледный сумрак и было большое горе: был тяжело болен ребенок. И в жару, в бреду он часто плакал и все просил дать ему какие-то красные лапти1. И мать, не отходившая от постели, где он лежал, тоже плакала горькими слезами, — от страха и от своей беспомощности. Что сделать, чем помочь? Муж в отъезде, лошади плохие, а до больницы, до доктора тридцать верст2, да и не поедет никакой доктор в такую страсть...
Стукнуло в прихожей, — Нефед принес соломы на топку, свалил ее на пол, отдуваясь, утираясь, дыша холодом и вьюжной свежестью, приотворил дверь, заглянул:
— Ну что, барыня, как? Не полегчало?
— Куда там, Нефедушка! Верно, и не выживет!
И голос осекся и опять в слезы. Потом шепотом:
— Всю душу вынул... Все какие-то красные лапти просит...
— Лапти? Что за лапти такие?
— А Господь его знает... Бредит, конечно, весь огнем горит...
Мотнул шапкой, задумался. Шапка, борода, старый полушубок, разбитые валенки, — все в снегу, все обмерзло... И вдруг совсем неожиданно и твердо:
— Значит, надо добывать. Значит, душа желает. Надо добывать.
— Как добывать? Откуда?
— В Новоселки, на деревню идти. В лавку. Покрасить фуксином3 нехитрое дело.
— Бог с тобой, до Новоселок шесть верст! Где ж в такой ужас дойти!
Еще подумал.
— Нет, пойду. Ничего, пойду. Доехать не доедешь, а пешком, может, ничего. Она будет мне в зад, пыль-то4...
И, притворив дверь, ушел. А на кухне, ни слова не говоря, натянул зипун5 поверх полушубка, туго подпоясался старой подпояской, взял в руки кнут и вышел вон, пошел, утопая по сугробам, через двор, выбрался за ворота и потонул в белом, куда-то бешено несущемся степном море.
Пообедали, стало смеркаться, смерклось — Нефеда не было. Решили, что, значит, ночевать остался, если Бог донес. Обыденкой6 в такую погоду не вернешься. Надо ждать завтра не раньше обеда... Но оттого, что его все-таки не было , ночь была еще страшнее. Весь дом гудел, ужасала одна мысль, что́ теперь там, в поле, в бездне снежного урагана и мрака. Сальная свеча пылала дрожащим хмурым пламенем. Мать поставила ее на пол, за отвал кровати7. Ребенок лежал в тени, но стена казалась ему огненной и вся бежала причудливыми, несказанно великолепными и грозными видениями. А порой он как будто приходил в себя и тотчас же начинал горько и жалобно плакать, умоляя (и как будто вполне разумно) дать ему красные лапти:
— Мамочка, дай! Мамочка дорогая, ну что тебе стоит!
И мать кидалась на колени и била себя в грудь:
— Господи, помоги! Господи, защити!
А когда наконец рассвело, послышалось под окнами сквозь гул и грохот вьюги уже совсем явственно, совсем не так, как всю ночь мерещилось, что кто-то подъехал, что раздаются чьи-то глухие голоса, а затем торопливый, зловещий стук в окно.
Это были новосельские мужики, привезшие мертвое тело, — белого, мерзлого, всего забитого снегом, навзничь лежавшего в розвальнях8 Нефеда. Мужики ехали из города, сами всю ночь плутали, а на рассвете свалились в какие-то луга, потонули вместе с лошадью в страшный снег и совсем было отчаялись, решили пропадать, как вдруг увидали торчащие из снега чьи-то ноги в валенках. Кинулись разгребать снег, подняли тело — оказывается, знакомый человек...
Тем только и спаслись — поняли, что, значит, эти луга хуторские, протасовские, и что на горе, в двух шагах, жилье...
За пазухой Нефеда лежали новенькие ребьячьи лапти и пузырек с фуксином.
22. VI. 24.
Примечания
Плетёная обувь, обычно из лыка.
↩Старинная путевая мера, около 1,07 км.
↩Краситель, дающий пурпурно-красный цвет.
↩Здесь — снег, который метель гонит над землёй.
↩Крестьянская верхняя одежда наподобие кафтана из грубого сукна.
↩Здесь — сходить и вернуться в тот же день.
↩По контексту — спинка кровати, за которую поставили свечу.
↩Низкие широкие сани.
↩